Приветствую Вас, Гость! Регистрация RSS

«Стан избранных»

Суббота, 23.09.2017


Одиннадцать


В тот день и несколько последовавших за ним сотни судов и паромов были взяты точно таким же штурмом, — отнюдь не без согласия капитанов и находящихся у них под началом команд.  дерьмоеду достаточно было появиться перед толпой, как она бросалась на приступ. В нескольких случаях местные полицейские сообщали, что видели парию-пророка на двух или более кораблях сразу, — похоже, они так само пали жертвой массовой истерии. Впрочем, всякая власть в городе, сошедшем с ума, исчезла вообще, будто её и не было никогда. Подразделение, считавшееся образцовым, отправленное навести порядок и очистить прилегающие к порту улицы от толпы, побросало оружие в реку и растворилось в людском муравейнике. Но даже на этот, вполне символический, жест правительство не отважилось бы, если бы не яростное давление, оказанное на него дипломатами западных стран. Вслед за этим событием министры попрятались у себя на виллах, и высшие чиновники испарились, исчезли неведомо где. Все, кроме одного — руководителя департамента информации. До него бельгийскому посланнику, исполнявшему обязанности дуайена , удалось, как ни странно это звучит, дозвониться незадолго до того, как и этот чиновник пропал навсегда. Этот человек, родовитый, с безукоризненным вкусом, — спокойным тоном, как будто атака на Западный мир была чем-то давно предопределённым и ожидаемым, заявил такое, от чего у бельгийского дипломата волосы встали дыбом не только на голове:

— Послушайте, друг мой. С чего, бога ради, вы надеетесь, будто моё правительство имеет на всё это хоть какое-то влияние? То, что сейчас происходит — всего-навсего последствия стоящих перед нами неразрешимых проблем. Как раскалённая лава, выплёскивающаяся из жерла вулкана. Или волна, обрушивающаяся на берег. Да, это, пожалуй, лучшая из метафор — волна, а за нею — ещё одна, и ещё, и ещё. Мы понимаем, что море, и шторм — причина всего. Толпа голодранцев, атакующая суда — всего лишь первая волна. Всё это уже было. Их страдания вам известны, но они не трогают вас. А как насчёт второй волны, что движется вслед за первой? Она состоит из многих и многих тысяч, — это вас не шокирует? Полстраны идёт сюда, я полагаю. Молодые, здоровые, те, кто ещё не успел поголодать. Вторя волна, дружище. Эти люди, наши люди — прекрасные создания, образцы божьего совершенства. Словно статуи во всей славе своей победительной наготы, они вышли из храмов и движутся по дорогам, ведущим в гавани и порты. В конце концов, уродство склоняется перед красотой. Да, а за ними — третья волна. Страх. А потом четвёртая — голод. Два месяца, мой друг, всего два — и же пять миллионов умерших. Потом — волна наводнений, смывающая плодородный слой, уничтожающая посевы, опустошающая страну на долгих пять лет. За ней, по пятам — следующая. Война. Она несёт с собой ещё более жуткий голод, и новые миллионы трупов. Её настигает, приближаясь вместе со штормом, волна стыда, позора тех дней, когда Запад хозяйничал на нашей земле. Но наши люди пережили все эти волны, их неумолимый бег. Как, спросите вы? Они совокуплялись, производя на свет миллионы, чтобы и они жили и умерли точно так же. Это всё, что у них было, всё, что им оставалось, чем они могли ублажить свои тела и души. Во так это началось. Это глаз урагана, и неважно, сумеете вы это понять или нет. А знаете, что? Это вовсе не шторм, а неодолимая, торжествующая волна жизни. Нет никакого «Третьего мира». Больше нет. Вы, бледнолицые, напридумывали всяких лукавых словес, чтобы держать нас в узде, в том самом месте, которое вы определили для нас. Существует лишь один мир — тот, что вокруг. И очень скоро его затопит жизнь. Моя страна превратилась в ревущий поток, реку спермы. И сейчас меняется всё, друг мой, земля переворачивается, и теперь мы окажемся над вами!

Рука, держащая телефонную трубку, находилась так близко от его ноздрей, что консул неосознанно принюхался к ней. Он вдруг подумал о тех многих моментах — брифингах, фуршетах, коктейлях и прочих, подобных им — когда тот самый чиновник пожимал его руку, а после ладонь и пальцы консула исторгали тяжёлый, устойчивый запах, столь сильный, — требовалось несколько дней и огромное количество едкого мыла, чтобы избавиться от него. «Ну и воняет же этот Восток!» — пробормотал дипломат, вытирая руку о крышку стола. В такие моменты ему представлялось, что его визави делает то же самое, бормоча: «Господи боже, ну и воняет же этот Запад!»

— Могу я вас кое о чём спросить, друг мой? — прервал излияния чиновника бельгиец. — Каким одеколоном вы пользуетесь?

Чиновник издал что-то похожее на вздох изумления, а потом тихо рассмеялся, словно уловил тайный смысл заданного вопроса. В конце концов, он был умницей, этот индиец.

— Вам кажется, это стоит непременно обсудить именно сейчас? — саркастически осведомился он.
— Честно говоря, — рассмеялся в ответ дипломат, — я просто ни о чём больше не могу думать.
— Ну, тогда не буду вас мучить, — весело продолжил чиновник. — Я вообще никогда никаким одеколоном не пользовался. А вы, если осмелюсь спросить?
— Я тоже. Никогда.
— Так я и думал.
— Не сомневаюсь.

Оба перестали смеяться. На мгновение воцарилось молчание, а потом бельгиец продолжил:

— Что ж, теперь мне есть, о чём проинформировать моё правительство. Я предам всё открытым текстом, так, чтобы вы, при желании, могли с ним ознакомиться. Следует удовлетворить их истерично-местечковое любопытство по поводу происходящего и его причин. Боюсь, помимо этого, у нас с вами не так уж много пунктов, которые нужно обсудить. Не то, чтобы я действительно ожидал чего-то подобного. Но я внимательно слушал вас. Вы, как обычно, продемонстрировали прелестную вашу привычку — врождённую, я полагаю — закрывать на всё глаза. Нет, я не сомневаюсь: вы, лично вы — человек вполне разумный, с острым, даже блестящим, умом. Скажу больше: в вашей стране полно таких, как вы. Она просто изнемогает от избытка людей, предвидевших, как именно всё случится. Ваша превосходная яркая речь просто замечательно разложила всё по полочкам: глад, мор, войны, наводнения, мифы и предрассудки, население, растущее, подобно леммингам. Ну, так не нужно никаких вычислительных центров, — которых у вас, кстати, хватает — чтобы предсказать последствия. Разумеется, вы всё знали. Вы так выпукло и со знанием дела описывали все эти волны, — вы видели их приближение. И что вы предприняли? А ни черта!
— Ну вот, теперь я слышу знакомый расистский бред, — с мстительным удовольствием перебил дипломата индиец. — Но я не обижаюсь. Я понимаю — вы чувствуете вкус страха. Да, это страх, — вы же умный человек, и не можете этого не сознавать! Через пять минут я повешу трубку, и на этом всё закончится. Вы можете отправляться, куда хотите, мой дорогой друг, вместе со всем вашим прекрасным Западом, который уже в прошлом. Никто не даст за вас даже ломаного гроша, — и я тоже. Даже мусор у нас под ногами, и тот стоит дороже! И я с удовольствием пошлю вас ко всем чертям, — если моему правительству всё ещё интересно, я обязательно им это сообщу. Идеальный способ закончить дело. Вы говорите, мы ничего не предприняли? А вы?! Господи боже, да мы умоляли вас о помощи, но вам было этого недостаточно! Вы хотели, чтобы мы пресмыкались перед вами, хотели увидеть наше унижение. Но даже ваша поддержка вряд ли бы изменила хоть что-то. В общем, предупреждений хватало — вы просто не желали их замечать! Ваш мир не хотел замечать, если уж на то пошло. Единственная часть мира, которая имеет вес! Всегда и везде, где я служил дипломатом — в Лондоне, в Париже, в Нью-Йорке — каждый раз, когда я садился выпить рюмку-другую с друзьями, я повсюду натыкался на телеэкраны, которые показывали, как умирают мои соотечественники! Откройте ваши глянцевые «Ньюсуики» и «Ле Монды», почитайте репортажи ваших собственных корреспондентов! Они знали и видели, что происходит, но это не портило им аппетит и не мешало сладко спать по ночам! Все эти заголовки, — «Тяжкий удел Третьего мира — проснись, совесть богатых стран!» «Помощь ООН и Запада недостаточна!» «Будущее развивающихся стран под угрозой!» Вы все — поголовно грамотные. Глухих у вас нет! Вы слушали эту музыку десятилетиями со всех сторон. Ваши же люди, из тех, чьи сердца вечно обливаются кровью при виде больных и голодных, твердили вам о том, что происходит. И что вы предприняли? Вы превратили вашу совесть в чувство вины и принялись молиться, чтобы всё как можно дольше оставалось без изменений. Вот тут вы ошиблись. Вам следовало немедленно обратиться к привычному для Запада презрению. Это могло бы сделать вас стойкими перед лицом катастрофы. Именно катастрофа ожидает вас, мой дорогой друг, и вы никак не сможете её остановить. И поделом. Никто из вас не осмелится встать и сражаться. Никто — и вы тоже. И это показывает, как вы на самом деле слабы и ничтожны!
— Моя совесть абсолютно чиста, — усмехнулся бельгиец. — Никакого чувства вины, могу вас уверить. Не стану отрицать — мне действительно страшно, но страх — единственное чувство по отношению к вашей стране, которое я когда-нибудь испытывал. Поэтому, исполняя мой долг, простой и понятный, я не собираюсь поддаваться этому страху. Увидимся на пирсе?
— Да вы сошли с ума! Это шутка?!

Дипломат не шутил, хотя разговор оборвался на шутливой — пусть и нервозно-шутливой — ноте. С этой минуты и до тех пор, пока флот не отчалил, все чиновники как будто исчезли, растворившись в безмолвии Ганга.